Фильм Александр, рецензия
Фильм Оливера Стоуна «Александр»
выгодно отличается от предыдущих исторических опусов
Голливуда: здесь нет ни романтическо-пацифистского
мирмидонского балета «Трои», ни
народно-освободительных потуг «Короля Артура».
Исторические реалии соблюдены достаточно точно, за
исключением ряда деталей, как то: названия стран на
греко-македонских картах даны в латино-английском
варианте, вместо «эллинов» и «Эллады» звучат
латинские (опять-таки) «греки» и «Греция» (хотя не
было в Древней Греции таких слов), применительно к
державе Александра Македонского употребляется
римское понятие «империя», что исторически не вполне
корректно. Как всегда, достойную лепту внесли
переводчики, заставляющие античных персонажей
обращаться друг к другу на «вы» и вместо «царица»
иногда произносящие «королева», хотя до Карла
Великого, от имени которого и произошло данное
слово, остается еще целое тысячелетие. Впрочем, это
мелочи. Стоун выстраивает «Александра» в двух
планах. План первый – героические архетипы, легшие в
основу европейской культуры: Ахиллес, Геракл,
Прометей, Эдип. Македонский царь Филипп (Вэл
Килмер), пьяный безобразник, не лишенный, впрочем,
определенной цепкости ума, показывает своему сыну
Александру – в темной пещере, при свете одного лишь
факела – изображения этих героев и того, что с ними
стало: Ахиллес, достигший высочайшей славы, бросил
свое войско, дабы отомстить за смерть возлюбленного
Патрокла, и в конце концов погиб, чтобы сбылось
данное ему прорицание; Геракл очистил мир от
хтонических чудищ, но впал в безумие и убил
собственных детей; Прометей принес в мир свет, но
оказался обречен на вечные муки; Эдип стал великим
царем, но, сам того не зная, убил отца и обесчестил
мать – и в конце концов выколол себе глаза. Судьба
Александра – под знаком этих четверых. Подобно
Ахиллесу, он великий воин; подобно Гераклу –
освободитель мира от варваров; подобно Прометею –
просветитель; подобно Эдипу – истинный царь. Но чем
варвары хуже греков, спрашивает себя и других
Александр – и отвечает: ничем. Где этот свет
просвещения? Лишь в Александриях, разбросанных по
всей державе, простершейся от Греции и Египта до
Индии. Кто унаследует огромное царство и продолжит
великие дела правления? Никто – через несколько
минут после смерти Александра его державу растащат
на куски недалекие и скаредные сподвижники. Судьба
героев уходит во тьму – такова воля богов. План
второй – зарождение глобализма в сознании Александра
Македонского, а затем и в созданной им политической
реальности. Итак, варвары ничем не хуже греков;
следовательно, все равны и ойкумена едина, прозрачна
и однородна. Однако греческая культура, ставшая для
македонцев своей, – истинный свет; следовательно,
именно она должна быть распространена по всему этому
однородному пространству, сливаясь, впрочем, с
культурами местными. Исходя из этих двух идей,
Александр устраивает новый мир: от горизонта до
горизонта. Он уходит со своим войском все дальше и
дальше на восток – чтобы достигнуть Океана и таким
образом замкнуть круг, опоясав мир своей властью.
Мечта о власти становится властью мечты, жажда
власти – властью жажды. Жажды единого, всеобщего и
великого мироустройства. Но Александр обречен, как
обречены все герои, как обречен в конечном счете и
глобализм: раненный в одной из индийских битв, он
входит в средоточие красного цвета – в смерть,
безразличие и отчаяние (Стоун гениально сделал эту
сцену, выкрасив все кадры в матово-красный).
Единственная любовь Александра – Гефестион (эту
любовь Стоун тоже показал гениально, найдя для нее
абсолютно точные жесты и идеальные слова; в этом
смысле продюсеры совершенно правильно поступили,
вырезав постельные сцены) – погибает от яда, и
Александр выпивает, чтобы последовать за любимым,
чашу с вином, в котором проступает образ его матери,
царицы и служительницы Диониса, в окружении змей. И
пока кровь, перемешанная со слезами, сочится из его
отравленных глаз, Птолемей – один из сподвижников –
подхватит перстень-символ, выпавший из царской руки,
чтобы через сорок лет, став фараоном Египта и приняв
облик Энтони Хопкинса, продиктовать всю эту историю
писцу, то восхищаясь, то иронизируя, то насмехаясь
над собственной иронией и собственной ролью.
Vlad Dracula |
